Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

просфоры и куски черного хлеба. Но более всего поразила доктора оловянная тарелка. На ней лежал объедок сайки, голова жареной рыбы и кусок какого-то мяса… Какого-то! Трудно было узнать, потому что… да потому, что и по мясу, и по рыбьей голове, и по тарелке ползали и копошились белые черви…

— Что это! — всплеснул руками доктор.

— А это, батюшка, третьеводни покойничек в трактире был, — отвечала баба. — Ево, сказать бы, угощали там казански купцы, продали нашему-то партию юхты, так могарычем запивали… А наш от не доел в трактире угошшения, так, чтобы не пропадало даром, и принес ево домой… Он, батюшка, всегда бывало так делывал: коли чево не доест в трактире, не допьет, домой ташшит, мясцо ли то, рыбка ли, хлебца ломоточек, сахарцу огрызочек, все домой несет… А вот и не доел этой снеди-то… Ужасная снедь! Черви так и ходят по ней…

Доктор крикнул к мортусу, велел багром захлопнуть крышку ужасного сундука и приказал слесарю запирать это страшное логовище алчного зверя…

— А я? Я не позволю! — упирался наследник…

— Я тебя велю арестовать! — крикнул на него офицер. — Арестую именным повелением, как ослушника высочайшей воли… Запирай.

Заперли логовище. Приложили печати. Поставили часовых у дверей и у ворот и вышли из ужасной трущобы миллионера.

А миллионер, лежа ничком на телеге мортуса, грозно глядел на небо, не озираясь уже ни на свой дом, ни на свои богатства… Смерть грешников люта! Не помогли ни четверики ладана, ни боры свечей, ни колокола…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I. ГРОЗА НАДВИГАЕТСЯ

Москва наконец выбилась из сил. Выбились из сил московские власти, выбился из сил и несокрушимый ничем народ… А грозное чудовище все более и более забирало силу, росло, ширилось и крепло, питаясь в день тысячами трупов, запивая свою страшную трапезу рекою слез, с каждым часом все пуще и пуще обезумевая в смраде гниющих тел, в чаду курящегося по церквам и по площадям целыми ворохами ладана и целыми лесами горящих для умилостивления гневного Бога свечей…

Не унимается мор! Не унимается, а все свирепеет…

Сбился с ног и Еропкин. Один веселый доктор катается шариком в этом аду, благодаря своей непостижимой живучести, которую вымолили у Бога своему любимому лекарьку солдатики в пылу жарких битв с проклятыми турками и под стоны своих товарищей на перевязочных пунктах…

— Ваше превосходительство, вам поберечься надо, — тихо говорит он Еропкину, безмолвно склонившему свою давно не пудренную, давно усталую и давно не спавшую голову на руки. — Поберегите себя…

— Что мне беречь себя, когда Москва пропадает! — упавшим голосом отвечает Еропкин.

— Для Москвы, для всей России надо поберечься…

— Ох! Пропало все…

— Нет, еще не все, ваше превосходительство…

А чума уже в самом доме Еропкина. Да и как не быть ей там! Толпы просителей запружают его двор, передние, улицы: кто кричит, что гробов не хватает в городе, что заборы ломают на гроба, лес весь перевели; кто просит могилу, весь дом вымер, а могил копать некому…

В доме Еропкина мрут уже писаря от корпенья над чумными рапортами да доношениями… Мрут вестовые солдаты от беспрестанного рысканья в чумной атмосфере города с приказами своего генерала…

Императрица сжаливается над ним и назначает ему помощником сенатора Собакина. Но какая тут помощь, когда Бог отвернул Свое лицо от Москвы!

Чума забирается к преосвященному Амвросию, она уже в Кремле, в Чудовом монастыре…

В легком подряснике с черными распущенными по плечам густыми волосами беспокойно ходит по своей обширной келье Амвросий, погромыхивая чётками. Утро августовское, раннее еще, а на дворе зной и духота невыносимые. Душно и в келье у преосвященного. На столе лежит раскрытою толстая книга латинского письма. Книга раскрыта на том месте, где в заголовке статьи крупно напечатано: Pestis indica. Рядом с книгой стоит архиерейский клобук.

Архиерей подходит иногда к книге и заглядывает в нее, перелистывает страницы.

— Carbunculi… угольки… pestechae bubones, — говорит он сам с собою. — Хороши угольки!

Белое, чистое, с южной смуглотой лицо Амвросия подергивается улыбкою; но глаза смотрят грустно. То он подойдет к окну, заглянет на бродящих по двору голубей, то опять заглянет в книгу.

— А жары все не спадают… И птице жарко… Contagium — эта прилипчивость язвы хуже всего… Здешнее духовенство не понимает этого: оно думает, что дары отгоняют заразу… Да, отгоняют только от души язвенной, а не от тела, язвою пораженного… Бедные невегласи!

Амвросий задумывается, откидывает назад волосы и останавливается перед висящим на стене портретом в митрополичьем одеянии. Строгое и в то же время грустное лицо, как живое, смотрит со стены.

— Ты счастливее меня был, великий человек, — шепчет Амвросий, — тебе не приходилось тосковать о Киеве, о любезной матери Украине… Ох, тяжко так… научи меня, великий святитель!

Но Петр Могила ничего не отвечает со стены, он все сказал при жизни…

Стуча огромными сапожищами на железных подковах, в келью входит запорожец с косою и в послушнической рясе. Амвросий вздрагивает от неожиданности.

— Ты точно жеребец в конюшню вламываешься, — кротко, улыбаясь доброю улыбкою, замечает Амвросий.

И запорожец в рясе улыбается.

— Чего тебе, небого? — спрашивает архиерей.

— Там прийшли до вас, владыко.

— Кто такой? (Запорожец переминается и молчит.) Кто пришел?.. А?

— Та щось воно таке трудне… (Опять переминается.)

— Да ну же, говори, рохля…

— Таке воно трудне, владыко, що й не вымолвлю, — и запорожец даже каблучищем топнул от трудности.

— Ну, зови уж, добро.

Сапожищи опять затопали по пустым кельям… «А добра дитина… с ним я не так одинок тут, да и речь родная звучит в простых устах его… Чоботищи его Украину напоминают…» — думается архиепископу.

— А! Отец катехизатор! — радушно улыбается Амвросий входящему в келью священнику в темно-малиновой рясе. — Так вот кого трудно вымолвить моему детине…

— Что изволите говорить, ваше преосвященство? — недоумевающе спрашивает священник, подходя под архиерейское благословение.

— Да вот когда я своего малого спросил, кто пришел, так он отвечал: «Щось воно таке трудне». Теперь понимаю, «катехизатор» для него зело «трудне», — продолжал улыбаться Амвросий. — Ну, что в городе, отец катехизатор?

— О! В городе страх и трепет, владыко… Не приведи Бог видеть, неизглаголанное нечто творится, ужаса преисполненное…

— Спаси, Господи, люди Твоя… спаси, — как бы машинально повторял Амвросий.

— Отвратил Господь лицо от людей своих…

— Не говори этого, отец протоиерей… Теперь именно, может быть, сердце Господне яко воск от огня таяй… Теперь только молятся люди, стучатся в сердце Господне… — тихо сказал» Амвросий.

— Молиться, владыко, некому, некому в сердце Господне стучаться…

— Как